Мозаика жизни

— Доктор Морозова, вы что, в институте забыли, как пульс считается? Слова, отточенные как скальпель, прошили гулкий коридор насквозь. Молодой врач-ординатор Анна замерла у открытой двери процедурной, сжимая в руке стопку свежих анализов. Бумаги слегка зашуршали. Она не видела профессора Седова — только его тень, резкую и длинную, падающую из кабинета заведующего отделением кардиологии на глянцевый пол. Но она узнала бы этот голос — низкий, холодный, с металлической ноткой презрения — из тысячи других...

Дверь в спальню родителей захлопнулась так, что со стены в прихожей упала фотография. Маша не пошевелилась. Она сидела, вжавшись в угол дивана, и смотрела, как тонкая паутинка трещин расходится по стеклу, разрезая пополам улыбающиеся лица: мама, папа, она, семь лет, песчаный пляж, вечное лето. Потом из-за двери послышался приглушенный голос отца: — Я устал, Оль. Устал от этого театра. Каждый день одно и то же. — Театр? — голос матери был выше, пронзительнее. — Это наша жизнь, Андрей! Или ты в ней только декорация? Маша прижала ладони к ушам...

Звонок раздался в пять утра, прорезав липкую ткань короткого, тревожного сна. Максим не открывал глаз, рука нащупала на тумбочке холодный пластик. Голос в трубке был сухим и острым, как щепка. — Макс. Деньги будут сегодня? Максим сел на кровати, сердце глухо заколотилось о ребра. В окне, за грязным стеклом, маячил унылый свет фонаря, окрашивая комнату в сизые, предрассветные тона. — Кирилл, привет… Ты где? В городе? — Неважно, где я. Важно, что у меня сегодня последний срок. Ты же помнишь? Или твоя...

Грохот был таким, что стекла в панорамных окнах двадцатого этажа задрожали мелкой дрожью. Марк вздрогнул и уронил стилус. На огромном экране, где только что рождалась визуализация нового пользовательского потока, поползла уродливая черная черта. — Опять, — прошипел он сквозь зубы, впиваясь взглядом в глухую стену, отделявшую его open space от святая святых — зала серверных. Оттуда уже неделю доносился скрежет железа, лязг, приглушенные удары. Будто внутри здания чинили какого-то гигантского робота...

Хруст был странным — не громким, а каким-то приглушенным, будто кто-то разломил внутри него сухую, пустотелую ветку. Следом обрушилась волна ледяного жара от колена до самого виска. Алексей не кричал. Он смотрел на ступеньку подъезда, на которой уже несколько зим откалывался уголок бетона, и думал, что надо бы замазать, как обещал жене. Потом его взгляд медленно пополз вверх по серой штукатурке стены, к потрескавшемуся козырьку, к низкому свинцовому небу. Он лежал на холодном бетоне, а из распахнутой двери подъезда, откуда он только что вырвался, как из воздушного шлюза, доносился голос Кати...

Дверь захлопнулась с такой силой, что со стены упала фотография в рамке. Стекло звонко разбилось о паркет, рассыпавшись звёздчатым узором вокруг их улыбающихся лиц. Артём замер посреди комнаты, сжимая в руке ключи. Где-то в глубине сознания пульсировала мысль: «Это уже не просто разбитое стекло. Это метафора». — Артём! — из спальни донёсся голос Кати, резкий, как щелчок хлыста. — Ты опять не вытер ноги? Весь коридор в грязи! Иди сюда немедленно! Он машинально посмотрел на свои ботинки. Чистые. На полу — пара едва заметных следов от утренней росы...

Дверь в кабинет адвоката захлопнулась у меня за спиной с таким звуком, будто захлопнулся гроб. Тимофей Сергеевич, человек с лицом, вырезанным из желтоватой слоновой кости, поправил очки и жестом указал на свободный стул. Я не сел. Моё сердце колотилось где-то в горле, пульсируя в кончиках пальцев. — Садитесь, Марк, — тихо сказала Алиса. Она уже сидела, прямая, в своём идеальном кашемировом пальто. Её руки в белых перчатках лежали на коленях, не дрожа. Мои же, голые и потные, я судорожно засунул в карманы поношенной куртки...

– Значит, так: или она, или я. Глаза Светланы Петровны, обычно ледяные, как февральское окно, теперь пылали. Её пальцы, тонкие и нервные, барабанили по краю стола, оставляя на полированной древесине едва заметные влажные отпечатки. Артём застыл напротив, чувствуя, как подмышки его дорогой, только вчера купленной рубашки становятся липкими и холодными. Запах свежезаваренного кофе из его кружки смешивался с терпким ароматом её духов «Poison» и создавал удушливый коктейль. – Светлана Петровна, я уверен, что мы можем… – начал он, но она отрезала: – Нет...

Дверь захлопнулась с тихим, но безжалостным щелчком. Не хлопком, не грохотом — именно щелчком. Окончательным, как щелчок выключателя в пустой комнате. Анна замерла на кухне, прислушиваясь к отзвукам этого щелчка, растворяющимся в гуле холодильника. В руке она сжимала чашку с остывшим чаем. На втором этаже скрипнула половица — Максим, должно быть, уже в кабинете. Его мир, обтянутый звукоизоляцией и молчанием. — Всё нормально, — тихо сказала она пустому дому, и фраза повисла в воздухе, ни к чему не прилипая...

Дождь стучал по стеклу так, будто хотел войти внутрь и занять освободившийся кабинет. Марк стоял у окна, сжимая в руке бумажный стаканчик с холодным кофе, и смотрел на мокрые крыши Питера. Шесть пустых квадратных метров с панорамным видом на Мойку. Шесть квадратных метров власти. — Марк Игоревич, вас ждут в переговорной на втором. Через пятнадцать. Он обернулся. Ася, секретарша, смотрела на него с жалостью. Это и добило. Жалость. Ещё месяц назад она заискивающе улыбалась и называла его «шефом», хотя он шефом не был — был исполняющим обязанности...

«Если ты ещё раз скажешь, что я «веду себя как отец», мы закончим. Точка». Марк произнёс это тихо, почти без эмоций, глядя не на Лену, а на темнеющее за окном поле. Но в тишине кухни слова прозвучали как приговор. Лена отшатнулась, будто от пощёчины. Половник в её руке дрогнул, оставив жирный след на чистой столешнице. – Я всего лишь… Марк, это же просто сравнение. Ты так же хлопаешь дверью! – Никогда. – Он медленно повернулся к ней. В его глазах, обычно уставших, но добрых, плескалось что-то чёрное, ледяное...

Дождь бил в окно так, словно хотел разбить стекло и смыть эту душащую тишину. Алиса смотрела на капли, ползущие по темному стеклу, отражавшему бледное пятно ее лица. — Ты уверена, что хочешь надеть это? — голос Артема прозвучал с дивана, негромкий, но прорезавший тишину, как лезвие. — На Кате было похожее платье. Только синее. И сидело на ней… иначе. Она не повернулась. Пальцы на замке платья замерли, холодная молния упиралась в позвоночник. «На Кате». Эти два слова висели в воздухе их новой, с иголочки, квартиры в центре Петербурга, как постоянный, невысказанный рефрен...